Жизнь и творчество марии каллас. Мария Каллас: биография, личная жизнь, творчество, фото


Мария Каллас - удивительная женщина с неповторимым ярким голосом, завораживавшим зрителей лучших концертных залов мира в течение многих лет. Сильная, красивая, невероятно утонченная, она покоряла миллионы сердец слушателей, но так и не смогла завоевать сердце единственного для нее любимого человека. Судьба приготовила оперной диве множество испытаний и трагических поворотов, взлетов и падений, удовольствий и разочарований.

Детство

Родилась певица Мария Каллас в 1923 году в Нью-Йорке, в семье греческих эмигрантов, которые незадолго до рождения дочери и переехали в Америку в поисках лучшей жизни. До появления Марии на свет в семье Каллас уже были дети - сын и дочь. Однако жизнь мальчика прервалась настолько рано, что родители не успели даже насладиться воспитанием сына.

Мама будущей мировой звезды во время беременности ходила в трауре и просила высшие силы о том, чтобы на свет появился сын - замена погибшему ребенку. Но на свет появилась девочка - Мария. Первое время женщина даже не подходила к колыбели ребенка. И на протяжении многих лет жизни холод и некая отстраненность в отношении друг к другу стояли между Марией Каллас и ее матерью. Между женщинами никогда не было хороших взаимоотношений. Их связывали только постоянные претензии и невысказанные обиды друг к другу. Такова была жестокая правда жизни.

Отец Марии пытался заниматься аптечным бизнесом, однако экономический кризис 30-х годов двадцатого века, охвативший США, не оставил шансов на исполнение радужной мечты. Денег постоянно не хватало, из-за чего скандалы в семье Каллас были нормой. Мария росла в такой атмосфере, и это было для нее тяжелым испытанием. В конце концов, после долгих размышлений, не выдержав бедного, практически нищенского существования, мать Марии забрала их с сестрой, развелась с мужем и вернулась на родину, в Грецию. Здесь биография Марии Каллас сделала крутой поворот, с которого все и началось. Марии на тот момент было всего 14 лет.

Учеба в консерватории

Мария Каллас была одаренным ребенком. Она с детства проявляла способности к музыке, имела превосходную память, с легкостью запоминала все услышанные песни и тут же выдавала их на суд уличного окружения. Мать девочки поняла, что учеба дочери музыке может стать хорошей инвестицией в безбедное будущее семьи. Музыкальная биография Марии Каллас начала свой отсчет ровно с того момента, когда мать отдала будущую звезду в афинскую консерваторию «Этникон одеон». Первым педагогом девочки стала небезызвестная в музыкальных кругах Мария Тривелла.

Музыка была для Марии Каллас всем. Она жила только в стенах учебного класса - любила, дышала, чувствовала, - за пределами школы превращаясь в неприспособленную к жизни девочку, полную страхов и противоречий. Внешне неприглядная - толстая, в жутких очках, - внутри Мария прятала целый мир, яркий, живой, прекрасный, и не догадывалась об истинной цене своего таланта.

Успехи в музыкальной грамоте были постепенными, неспешными. Учеба давалась упорным трудом, но приносила великое удовольствие. Надо сказать, что природа наградила Марию педантичностью. Дотошность и скрупулезность были очень явными чертами ее характера.

Позже Каллас перешла в другую консерваторию - «Одеон афион», в класс певицы Эльвиры де Идальго, надо сказать, выдающейся певицы, которая помогла Марии сформировать не только свой собственный стиль в исполнении музыкального материала, но и довести голос до совершенства.

Первые успехи

Свой первый успех Мария попробовала на вкус после блистательного дебютного выступления в Афинском оперном театре с партией Сантуццы в «Сельской чести» Масканьи. Это было несравнимое ни с чем чувство, такое сладкое и пьянящее, однако оно не вскружило голову девушке. Каллас понимала, что для достижения истинных высот необходим изнуряющий труд. И работать следовало не только над голосом. Внешние данные Марии, вернее, ее облик, на тот момент ни на грамм не выдавали в женщине признаки будущей богини оперной музыки - толстая, в непонятных одеждах, похожих, скорее, на балахон, нежели на концертный костюм, с лоснящимися волосами... Вот какой вначале была та, которая спустя годы сводила с ума тысячи мужчин и задавала вектор движения в стиле и моде для многих женщин.

Консерваторское обучение закончилось в середине 40-х годов, и музыкальная биография Марии Каллас пополнилась гастрольными турами по Италии. Менялись города, концертные площадки, однако залы всюду были полны - любители оперы приходили насладиться великолепным голосом девушки, таким проникновенным и искренним, который очаровывал и завораживал всех, кто его слышал.

Считается, что широкая популярность пришла к ней только после исполненной на сцене фестиваля «Арена ди Верона» партии Джоконды в одноименной опере.

Джованни Баттиста Менегини

Вскоре судьба преподнесла Марии Каллас встречу с ее будущим мужем - Джованни Баттиста Менегини. Итальянский промышленник, взрослый мужчина (почти вдвое старше Марии), он очень любил оперу и весьма симпатизировал Каллас.

Менегини был своеобразным человеком. Жил с матерью, семьи у него не было, но не потому, что он был убежденным холостяком. Просто в течение долгого времени для него не нашлось подходящей женщины, а сам Джованни специально поиском спутницы жизни не занимался. По характеру он был достаточно расчетливым, увлеченным своей работой, далеко не красавцем, к тому же невысокого роста.

Он стал ухаживать за Марией, дарить ей шикарные букеты, дорогие подарки. Девушке, доселе жившей только музыкой, все это было ново и непривычно, но очень приятно. В итоге оперная певица приняла ухаживания кавалера. Они поженились.

Мария не была приспособлена к жизни, и Джованни был в этом смысле для нее всем. Он заменил ей любимого отца, выслушивал душевные тревоги и волнения женщины, был поверенным в ее делах и выполнял роль импресарио, обеспечивал быт, покой и уют.

Семейная жизнь

Их брак не был построен на чувствах и страстях, он скорее напоминал тихую гавань, в которой нет места волнениям и шторму.

Новоиспеченная семья обосновалась в Милане. Их красивый дом - семейное гнездышко - находился под присмотром и строгим контролем Марии. Кроме домашних забот, Каллас занималась музыкой, гастролировала по США, странам Латинской и южной Америки и даже мысли никогда не допускала о супружеской неверности. Она сама хранила верность мужу и его никогда не думала ревновать или подозревать его в изменах. Тогда Каллас была еще той Марией, которая для мужчины могла сделать многое, например, не раздумывая, оставить карьеру ради семьи. Стоило просто попросить ее об этом...

В начале 50-х годов удача повернулась к Марии Каллас лицом. Ее пригласили выступить на сцене «Ла Скала» в Милане. Это было поистине великое предложение, и оно было не единственным. Тут же для певицы открыли свои двери «Ковент-Гарден» в Лондоне, Чикагский оперный театр, «Метрополитен-Опера» в Нью-Йорке. В 1960 году Мария Каллас стала штатной солисткой «Ла Скала», и ее творческая биография пополнилась лучшими оперными партиями. Арии Марии Каллас многочисленны, среди них можно выделить партию Лючии и Анны Болейн в «Лючии ди Ламмермур» и в «Анне Болейн» Доницетти; Виолетты в «Травиате» Верди, Тоски в «Тоске» Пуччини и др.

Преображение

Постепенно, с приходом славы и известности, внешний облик Марии Каллас изменился. Женщина совершила настоящий прорыв и за некоторый период времени превратилась из гадкого утенка в поистине прекрасного лебедя. Она села на жесточайшую диету, похудев до невероятных параметров, и стала утонченной, элегантной и невероятно ухоженной. Античные черты лица заиграли новыми красками, в них появился свет, который шел изнутри и зажигал миллионы сердец по всему свету.

Супруг певицы не ошибся в своих «расчетах». Он как будто предвидел, что Мария Каллас, фото которой теперь не сходили с газет и журналов, - это бриллиант, который просто требует огранки и красивого обрамления. Стоит уделить ему немного внимания, и он засияет волшебным светом.

Мария проживала стремительную жизнь. Днем репетиции, вечером спектакль. У Каллас был талисман, без которого она не выходила на сцену, - подаренное мужем полотно с библейским изображением. Успех и признание требовали постоянной титанической работы. Но она была счастлива, так как знала, что не одна, у нее есть дом, где ее ждут.

Джованни прекрасно понимал, что приходится переживать супруге, и пытался хоть как-то сделать ее жизнь проще и легче, стараясь оградить ее от всего, даже от материнских забот. У пары не было детей - Менегини просто запретил Марии рожать.

Мария Каллас и Онассис

Брак Марии Каллас и Джованни Баттиста Менегини продлился 10 лет. А потом в жизни оперной дивы появился новый мужчина, единственно любимый. Только с ним она испытала всю гамму чувств - любовь, сумасшедшую страсть, унижение и предательство.

Это был греческий миллионер, владелец «газет, заводов и пароходов» Аристотель Онассис - расчетливый человек, который ничего не делал без выгоды для себя. Свое состояние он умело сколотил во время Второй мировой войны на продаже нефти странам-участницам военных действий. В свое время женился (не просто так, из-за чувств, а с финансовой перспективой) на Тине Ливанос, дочери богатого судовладельца. В браке у них родилось двое детей - сын и дочь.

Аристотель не являлся красавцем, который сразу доводил до умопомрачения женщин. Он был обычным мужчиной, довольно невысокого роста. Конечно, сложно точно сказать, испытывал ли он к Марии Каллас настоящие, искренние чувства. Это известно только ему самому и Богу, однако азарт, инстинкт охотника в нем взыграли - это несомненно. Такая всеми обожаемая Мария Каллас, молодая 35-летняя красивая женщина, ухоженная и прекрасно выглядящая. Ему захотелось стать обладателям этого трофея, такого желанного…

Развод

Они познакомились в Венеции на балу. Некоторое время спустя супруги Мария Каллас и Джованни Менегини были любезно приглашены на яхту Онассиса для увлекательного круизного путешествия. Атмосфера, царившая на яхте, была незнакома оперной диве: богатые и знаменитые люди, которые праздно проводили свое время в барах и на увеселительных мероприятиях; ласковое солнце, морской воздух и вообще необычность обстановки - все это окунуло Марию Каллас в пучину неизведанных ранее чувств. Она поняла, что, кроме концертов и постоянной работы и репетиций, есть другая жизнь. Она влюбилась. Влюбилась и закрутила роман с Онассисом на глазах его жены и собственного мужа.

Греческий миллионер делал все возможное, чтобы покорить сердце Марии. Он вел себя, как ее слуга, стараясь исполнить любой каприз.

Джованни Баттиста заметил перемены, произошедшие с супругой, и все понял. А вскоре и вся общественность была в курсе происходящего: Аристотель Онассис и Мария Каллас, фото которых красовались на страницах светской хроники, даже и не думали прятаться от любопытных глаз.

Баттиста был готов простить жене ее предательство и начать все заново. Пытался достучаться до разума и здравого смысла Марии. Но женщине это было не нужно. Она заявила супругу, что любит другого, и сообщила ему о намерении развестись.

Новая несчастливая жизнь

Расставание с мужем не принесло Марии счастья. Сначала упадок наметился в ее делах, ведь больше некому было заниматься ее выступлениями и организацией ее концертов. Оперная певица была словно маленькая девочка, беспомощная и всеми брошенная.

В ее личной жизни все было туманно. Каллас ждала момента, когда любимый, наконец, разведется со своей супругой и женится на ней, однако Аристотель не торопился разрывать семейные узы. Он удовлетворил все свои желания, потешив мужское эго и самолюбие; доказал себе, что способен покорить даже самую гордую богиню оперы, такую желанную многими. Теперь нечего было стараться. Любовница постепенно начинала его утомлять. Он все реже уделял ей внимание, ссылаясь на постоянную занятость и дела. Мария понимала, что у любимого ею мужчины есть другие женщины, но сопротивляться своим чувствам была не в силах.

Когда Марии было немного за 40, судьба предоставила ей последний шанс стать матерью. Но Аристотель поставил женщину перед мучительным выбором, и Каллас не смогла переломить себя и отказаться от любимого мужчины.

Спад в работе и предательство любимого

Неудачи сопровождали диву не только в личной жизни. Голос Марии Каллас стал хуже звучать и доставлял своей хозяйке все больше проблем. Женщина осознавала где-то в глубине души, что высшие силы наказывают ее за неправедный образ жизни и за то, что она когда-то предала своего супруга.

Женщина ходила на прием к лучшим мировым специалистам, но никто не мог ей помочь. Медики разводили руками, говоря об отсутствии каких-либо видимых патологий, намекая на психологическую составляющую проблем певицы. Арии в исполнении Марии Каллас уже не вызывали бурю эмоций.

В 1960 году Аристотель получил развод, однако так и не женился на своей известной любовнице. Мария какое-то время ждала от него предложения руки и сердца, а потом просто перестала надеяться.

Жизнь меняла свой цвет и била женщину по самому больному. Карьера Марии вовсе никак не складывалась, она все реже выступала. Ее постепенно стали воспринимать не как оперную диву, а как любовницу богатого Аристотеля Онассиса.

А вскоре и любимый человек ударил в спину - он женился. Но не на Марии, а на Жаклин Кеннеди, вдове убитого президента. Это был очень выгодный брак, который открывал амбициозному Онассису путь в мир политической элиты.

Забвение

Знаковым в судьбе и музыкальной карьере Марии Каллас стало ее выступление в «Ла Скала» с партией Паолины в «Полиевкте» в 1960 году, которое обернулось полным провалом. Голос не слушался певицу, и вместо потока завораживающих звуков на зрителя обрушилась опера, полная фальши. Впервые Мария не могла совладать с собой. Это было началом конца.

Постепенно Каллас оставила сцену. Какое-то время, обосновавшись в Нью-Йорке, Мария преподавала в музыкальной школе. Позже она перебралась в Париж. Во Франции у нее был опыт съемок в кино, однако он не принес ей ни радости, ни удовлетворения. Вся жизнь певицы Марии Каллас была навеки связана только с музыкой.

Она постоянно тосковала по своему любимому. И вот однажды он явился к ней с повинной. Женщина простила своего предателя. Но союза второй раз у них так и не получилось. Онассис появлялся у Марии редко, время от времени, только когда сам этого хотел. Женщина знала, что этого человека не переделать, но любила его именно таким, каким он был. В 1975 году Аристотель Онассис скончался. В этом же году в Афинах прошло открытие Международного музыкального конкурса оперной и фортепианной музыки, названного в честь Марии Каллас.

После смерти любимого человека женщина прожила еще два года. Биография Марии Каллас оборвалась в Париже, в 1977 году. Оперная дива скончалась в возрасте 53 лет. Официальная причина смерти - сердечный приступ, однако существует другая версия произошедшего: многие считают, что это было убийство. Прах оперной певицы развеяли над водами Эгейского моря.

С 1977 года Международный конкурс имени Марии Каллас стал ежегодным, а с 1994-го на нем присуждается единственная премия - "Гран-при Марии Каллас".

Греческая оперная певица, обладающая трёхоктавным диапазоном голоса. Настоящая фамилия – Калогеропулос. Каллас – псевдоним, избранный для гастролей в США.

Мария начала слушать классическую музыку с детства, в пять начала заниматься фортепиано, а к восьми годам - вокалом. В 14-летнем возрасте Мария Каллас начала учиться в Афинской консерватории.

В 1951 году Мария Каллас вступила в труппу миланского театра «Ла Скала», став его примадонной.

«В 1951 г. Мария заключила контракт со знаменитым театром Ла Скала. Первое время с ней на равных правах выступала и другая примадонна - Рената Тебальди, но Каллас поставила руководство перед выбором: она или соперница. Тебальди была вынуждена уйти. Администрации театра ни на одну минуту не пришлось усомниться в правильности выбора - в жизни Ла Скала началась новая эпоха. Благодаря инициативе и авторитету Марии Каллас стали создаваться новые спектакли, к работе привлекались лучшие режиссёры драматической сцены, прекрасные дирижеры. Афиши театра необычайно обогатилась. На сцену вернулись многие оперы, которые долгое время были забыты: «Альцеста» Глюка , «Орфей и Эвридика Гайдна , «Армнда» Госсини, «Весталка» Сионтини, «Сомнамбула» Беллини. «Медея» Керубини, «Анна Болейн» Доницетти.

Главные роли в них с блеском исполняла Мария. Публика была очарована ею. Несмотря на то, что примадонна была очень полной и не слишком привлекательной, завораживал и покорял её потрясающий голос - сильный и страстный.

Каллас без остатка отдавалась искусству: «Всё или ничего», «Я помешана на совершенствовании», - часто повторяла она. Для того, чтобы больше соответствовать ролям, она в 1954 г. похудела со 100 килограммов до 60 . […]

Она гастролировала по Европе и Америке, покоряя одну за другой сцены театров мира. Вместе с известностью к Каллас пришло и богатство. Певица много выступала, репетировала, подписывала новые контракты.
С каждым днём она становилась всё более нервной и раздражительной - сказывалось и резкое похудение, которое отразилось на состоянии нервной системы.

Мария была требовательна как к своей прислуге, так и к администрации театра, без конца ссорилась с коллегами и становилась зачинщицей многих скандалов.

Один из них произошёл в 1958 г. в Риме, когда Каллас прервала своё выступление в «Норме» и ушла за кулисы. Певице изменил голос, и она не пожелала давать какие-либо объяснения публике, несмотря на то, что в зале присутствовал президент Италии Гронки с супругой. После этого в Рим она не возвращалась, в основном гастролируя по Америке и Европе».

«После представления «Нормы» в Риме в 1958 году Мария была представлена судостроительному магнату Аристотелю Онассису. Каллас и её муж Менегини были приглашены на его яхту. Общественность с интересом следила за отношениями между певицей и магнатом, читая статьи об их мелодраматических ссорах, расставаниях и романтических примирениях. Многие годы в журналах печатались фотографии, где эта пара изображалась на яхте Онассиса в окружении таких знаменитостей, как Уинстон Черчилль , Элизабет Тейлор и Грета Гарбо . Они целовались, пили шампанское, танцевали и обедали в Париже, Монте-Карло и Афинах. Каллас говорила: «Аристо был полон жизни, я стала другой женщиной».

Ради Онассиса она пожертвовала карьерой. Каллас забеременела от него в сорок три года. Однако Онассис настоял, чтобы она избавилась от ребёнка. Каллас была сломлена. «Мне потребовалось четыре месяца, чтобы прийти в себя. Подумайте, как бы наполнилась моя жизнь, если бы я устояла и сохранила ребёнка». Друг и биограф Каллас Надя Станикова спросила певицу, что заставило её прервать беременность? «Я боялась потерять Аристо», - горестно вздохнула Мария.

Каллас мечтала о свадьбе с Аристотелем. Она рассталась с Менегини. После развода он сказал: «Я создал Каллас, а она отплатила мне, нанеся удар ножом в спину».

Но свадьба с Онассисом так и не состоялась. Мария спела свою последнюю оперу, «Норму», в 1965 году в Париже, где она жила после того, как её бросил миллиардер.

«Мария была без ума от этого чудовища, - вспоминал Дзеффирелли . - Я думаю, что он был первым мужчиной, с которым она испытала оргазм. До него она испытывала оргазм только тогда, когда пела. Но через четыре года Мария осталась одна и без денег. Потому что, будучи в компании грека, бросила заниматься».

Каллас жила отшельницей в своей парижской квартире. Мучилась бессонницей, проводила целые ночи, слушая свои пластинки. То есть жила воспоминаниями, среди алкоголя и таблеток, окружив себя греками. Быть может, она стала жертвой медленного отравления.

Мария Каллас умерла 16 сентября 1977 года. Ей было всего 54 года. Средства массовой информации объявили: «Голос столетия замолчал навсегда». Прах её был развеян над Эгейским морем».

Мусский И.А., 100 великих кумиров XX века, М., «Вече», 2007 г., с. 222.

Рыжачков Анатолий Александрович

Мария Каллас — великая певица и актриса, удивительное явление оперной сцены второй половины XX века — известна у нас каждому, даже мало-мальски интересующемуся оперой и вокальным искусством.

Буржуазная пресса создала миф ’’Каллас — королевы примадонн”. Миф строился по тому же принципу, что и выдуманный облик любой из голливудских звезд. Особенности характера Каллас, которые ставились в заслугу певице крупнейшими театральными деятелями мира ее творческая принципиальность, строптивое нежелание добиваться славы дешевыми средствами,— приравнивались к причудливым капризам голливудских кинозвезд и превращались в балаганную приманку: проверенный способ взвинтить цены на билеты, грамзаписи и увеличить кассовые сборы. Американский журналист Джордж Джелинек, чья статья включена в настоящий сборник, исследовал этот феномен ’’примадонны Каллас” и показал, с каким упорством певица боролась со своим имеджем, посрамляя его живой жизнью своей творческой личности. В пору тиражирования образа ’’примадонны Каллас” в бульварном духе стилизовалось и ее прошлое. Массовый буржуазный читатель иллюстрированных еженедельников, как правило слышавший певицу лишь по радио или на пластинках (повсеместные аншлаги и дороговизна билетов закрывали ему доступ в театр), очень мало знал о мытарной молодости оперной дебютантки Марии Калогеропулос в оккупированных немцами Афинах начала сороковых годов. Сама Каллас во время пребывания в Советском Союзе говорила об этом времени: ”Я знаю, что такое фашизм. В Греции во время оккупации я воочию видела зверства и жестокость фашистов, пережила унижения и голод, видела много смертей ни в чем не повинных людей. Поэтому я, как вы, ненавижу фашизм во всех его проявлениях”. Этот читатель ничего не знал о трудных годах безвестности и ученичества под руководством Эльвиры де Идальго, о неудачах и непризнании ’’странного голоса” певицы в Италии и Америке (даже после ее триумфального успеха в ’’Джоконде” на Арене ди Верона в 1947 г.). Иными словами, обо всем том, что воскресил для потомков добросовестный биограф певицы — Стелиос Галатопулос, чья работа, в немного сокращенном варианте, предлагается вниманию советского читателя.

Вместо фактов, свидельствующих о том, как мучительно далась певице мировая слава и с каким неослабным упорством она сокрушала оперную рутину, утверждая свои незаемные творческие принципы, буржуазному читателю со смаком преподносились сплетни о ее личной жизни, пристрастиях и причудах. Слова Лукино Висконти о том, что ’’Каллас — величайшая трагическая актриса нашего времени”, тонули в этой лавине журналистских измышлений. В обыденном буржуазном сознании им попросту не было места, ибо они никак не совпадали с общедоступной в своей вульгарности легендой ’’примадонны из примадонн” Марии Каллас.

На страницах ведущих музыкальных журналов Запада нынче редко встретишь имя Каллас. Сегодня, после ухода со сцены ’’божественной”, ’’незабываемой”, ’’гениальной” (а именно так называли певицу повсеместно), на оперном горизонте горят новые звезды — Монсерра Кабалье, Беверли Силз, Джоан Сазерленд и другие.... И любопытно вот что: скрупулезные и обстоятельные исследования вокально-актерского феномена Марии Каллас — работы Теодоро Челли, Эудженио Гара — появились лишь в конце пятидесятых годов в сугубо музыкальных журналах, Рене Лейбовица — в философском ”Ле тан модерн”. Они писались ”в пику” насаждаемой легенде, которая не скудела даже после ухода Каллас со сцены. Поэтому ’’задним числом” возникла дискуссия крупнейших деятелей оперного искусства Италии — ’’Каллас на суде критики”, — пожалуй, самый серьезный критический этюд о Каллас. Эти статьи были воодушевлены благородной идеей — изобличить ’’миф” о Каллас й противопоставить ему реальность ее живой творческой практики.

Здесь нет нужды повторять рассуждения ученых мужей — при всей специфике ’’вокального предмета” они доступны даже не посвященным в премудрости бель канто и итальянского певческого мастерства. Стоит говорить о другом: если к оценке Висконти — ’’величайшая трагическая актриса” — прибавить слово ’’оперная”, этим высказыванием будет схвачена суть дела.

Когда отец певицы Георгий Калогеропулос сократил свое громоздкое и труднопроизносимое Имя в Каллас, он, не подозревавший о будущих оперных триумфах дочери, вероятно, не думал и о том, что имя певицы зарифмуется в сознании слушателей с греческим словом — та KaWos , — красота. Красота в старинном понимании музыки как искусства, полнее других выражающего жизнь и движения человеческой души, искусства, где ’’красота мелодии и чувство, заключенное в ней, воспринимаются как красота и чувство души” (Гегель). На страницах своих многочисленных интервью Каллас не раз заявляла о таком ’’гегелевском” понимании музыки, по-своему даже бравируя почтением к этой ’’старинной”, чтобы не сказать старомодной, в XX веке эстетике. И в этом громогласно заявленном почтении к классической старине — одна из существенных сторон Каллас-художника. Пресловутая фраза Наполеона в Египте: ’’Солдаты, сорок веков глядят на вас с вершин этих пирамид” — обретает особый смысл применительно к оперному творчеству Каллас, над которым витают легендарные имена Малибран, Пасты, Шредер-Девриент, Лилли Леман, и к ее голосу, ’’драматическому подвижному сопрано” — drammatico soprano d’agilita — ’’голосу из другого века”, по словам Теодоро Челли, со всем его вокальным великолепием и непримен-ным изъяном — неровным звучанием в регистрах. Столь же блистательные тени театрального прошлого маячат за спиной Каллас-актрисы: под впечатлением от ее игры критикам неизменно вспоминались Рашель, Сара Бернар, Элеонора Дузе, актрисы огромного трагического дарования прошлого века. И это не безответственные импрессионистические аналогии. Естественность Марии Каллас-художника видится как раз в том, что ее талант мечен благородным тавром старины: ее пение воскрешает искусство былых мастеров soprani sfogati, а игра — трагических актрис романтического театра. Это, разумеется, не означает, что Каллас занималась реставрацией оперного и драматического искусства XIX века, став, так сказать, одновременной служительницей Талии и Мельпомены. Воскрешая к жизни романтическую оперу — от ее предтеч: Глюка, Керубини и Спонтини до Россини, Беллини, Доницетти и раннего Верди, — Каллас давала бой старинному романтизму на его же территории и его же оружием.

Чтя волю Беллини или Доницетти и законы их романтических партитур, постигнув в совершенстве их технические, сугубо вокальные премудрости и воспарив над музыкальным материалом (что уже подвиг само по себе!), Каллас читала свежим взглядом собственно оперные тексты, нащупывая в романтической размытости и обобщенности характеров либретто психологические пружины, оттенки чувств, переменчивые краски душевной жизни.

Челли проницательно заметил, что к работе над оперным текстом Каллас подходит как филолог. Памятуя старое изречение о том, что филология — наука медленного чтения, Каллас кропотливо и неустанно психологизировала и ’’веризировала” — если позволителен такой неологизм — характеры своих романтических героинь — будь то Норма, Эльвира, Лючия, Анна Болейн или Медея. Иначе говоря, от спектакля к спектаклю, от грамзаписи к записи пыталась создать динамичный в своем развитии и максимально правдоподобный характер.

Романтическая опера ’’отточенто” XIX века — а именно на этом поприще были суждены певице самые громкие победы — виделась Марии Каллас сквозь полуторавековой опыт оперной культуры: сквозь вагнеровский опыт создания философской музыкальной драмы и взвинченную патетику веризма Пуччини. Она воссоздавала героинь Беллини и Доницетти, вдохновленная реалистическим опытом Шаляпина — актера и певца — и самой психологической атмосферой пятидесятых годов, диктовавшей западному искусству в целом укрепление и утверждение духовных и нравственных ценностей, неуклонно падавших в цене. Превосходно зная особенности своего голоса — его грудное, бархатисто-сдавленное звучание, в котором сквозит меньше инструмента и больше непосредственного человеческого голоса,— Каллас поставила даже его изъяны на службу повышенной музыкальной экспрессии и актерской выразительности. Парадокс заключается в том, что, будь голос Каллас тем ласкательным, однообразно-красивым и несколько анемичным чудом, как, скажем, голос Ренаты Тебальди, Каллас вряд ли произвела бы в оперном искусстве 50-х — начала 60-х годов ту революцию, о которой толкуют многие ее исследователи. В чем же эта революция?

Трагическая актриса и певица в Марии Каллас нераздельны. И пожалуй, не будет преувеличением назвать ее ’’трагической певицей”, ибо даже оперы, чья музыка и либретто отличались слабым драматизмом (скажем, ’’Лючия ди Ламмермур” Доницетти или ’’Альцеста” Глюка), она пела и играла, как вагнеровскую ’’Тристана и Изольду”. В самом ее голосе, в его природном тембре уже заложен драматизм: звучание ее густого, сочного меццо-сопранового среднего регистра поражает богатством обертонов и оттенков, над которыми доминируют властные, почти зловещие или щемящие тона, словно предназначенные для того, чтобы задеть и расшевелить сердце слушателя. В трагедии, живописуемой человеческим голосом, они особенно уместны. Как, впрочем, и приличествуют трагедии те пластические средства, которые Каллас выбирала для создания своих героинь с поистине редчайшим сценическим тактом.

Именно тактом, ибо, стараясь показать своих оперных трагических героинь полнокровными, живыми натурами, Каллас никогда не выходила за пределы оперного жанра, отмеченного такой концентрированной условностью. Задавшись, как некогда Федор Шаляпин, почти несбыточной целью не только петь, но и играть сложнейшие по тесситуре, головоломные романтические оперы, как играют пьесу в драматическом театре, Каллас умудрялась не нарушать тех очень хрупких пропорций, которые существуют в опере между музыкальным развитием образа и его пластическим воплощением на подмостках. Героинь музыкальных драм — а именно такой виделась певице почти каждая из исполняемых ею опер — Каллас создавала точными пластическими мазками, схватывающими и доносящими до зрителя психологическое зерно образа: прежде всего жестом, скупым, осмысленным, исполненным какой-то сверхмощной выразительности; поворотом головы, взглядом, движением своих — хочется сказать — одухотворенных рук, которые сами по себе гневались, молили, грозили отмщением.

Рудольф Бинг, бывший генеральный директор нью-йоркской Метрополитен Опера, вспоминая о встречах с ’’невозможной и божественной Каллас”, пишет, что один ее жест — скажем, то, как ударяла ее Норма в священный щит Ирменсула, скликая друидов сокрушить римлян, а вместе с ними вероломного и обожаемого ею Поллиона,— говорил зрительному залу больше, чем старательная игра целой армии певиц. ’’Плачущие” руки Виолетты-Каллас в сцене с Жоржем Жермоном исторгли слезы из глаз Лукино Висконти (и не его одного!), в скульптурности позы ее Медеи, выходящей на подмостки, напомнившей многим греческую эринию с чернофигурной вазы, уже сквозил абрис характера — своевольного, безудержного в любви и ненависти. Даже молчание Каллас на сцене бывало красноречивым и магнетически-завораживающим — подобно Шаляпину, она умела заполнить сценическое пространство токами, исходящими от ее неподвижно замершей фигуры и вовлекающими зрителя в электрическое поле драмы.

Это искусство жеста, которым так совершенно владеет Каллас,— искусство ’’пластического эмоционального удара”, по словам одного из критиков Каллас,— в высшей степени театральное. Оно, однако, способно жить лишь на оперных подмостках да в памяти зрителей, сопереживавших исполнительскому гению Каллас, и должно бы утратить свою колдовскую прельстительность при запечатлеют на кинопленку. Ведь кинематографу претят аффектация, пускай даже благородная, и трагические котурны. Однако, снявшись в несколько холодной и эстетски-рассудочной ленте поэта итальянского экрана — в ’’Медее” Пьера Паоло Пазолини,—Каллас в полный рост продемонстрировала свой особый трагический талант, ’’общую величину” которого не удалось схватить критикам так, как описал Стендаль ее славных предшественниц — Пасту и Малибран. В содружестве с камерой Пазолини Каллас сама восполнила отсутствие своего Стендаля. Игра Каллас в ’’Медее” странна и значительна — странна тягучими ритмами, некоторой тяжеловесной, театральной пластичностью, которая поначалу отпугивает, а потом все больше затягивает зрителя, как в гибельный омут — в омут и хаос первозданных почти первобытных страстей, которые кипят в душе этой древней колхидской жрицы и ворожеи, еще не знающей нравственных запретов и границ между добром и злом.

В Медее из фильма Пазолини проявляется примечательная грань таланта Каллас — чрезмерность трагических красок, бурно выплеснутых, и чувств, обжигающих своей температурой. В самой пластике ее — какая-то трудно схватываемая словом достоверность, взрывчатая жизненная энергия и сила, вырывающиеся или угадываемые в том или ином скульптурно завершенном жесте. И еще — в Медее Каллас-актриса поражает своей необыкновенной смелостью. Она не боится выглядеть неприглядной и отталкивающе зловещей в эпизоде убийства детей — с распатланными волосами, с внезапно постаревшим, исполненным гибельной мстительности лицом, она кажется мифологической фурией и в то же время реальной женщиной, обуянной роковыми страстями.

Смелость и чрезмерность эмоционального выражения — черты Каллас — ’’артистки оперы”, как называли в старину певиц, обладавших настоящим драматическим дарованием. Достаточно обратиться к ее Норме, чтобы оценить эти качества по достоинству. И случись Каллас исполнить лишь одну Норму так, как она ее исполнила, ее имя уже навсегда осталось бы в оперных анналах, подобно Розе Понселле, прославленной Норме двадцатых годов.

В чем магия ее Нормы и почему нас» современников космических полетов и пересадок сердца, интеллектуальных романов Томаса Манна и Фолкнера, фильмов Бергмана и Феллини, так бесконечно трогает, умиляет и даже порою потрясает по-оперному условная друидская жрица с ее переживаниями из-за вероломства весьма ходульного и схематичного римского консула? Наверное, не потому, что Каллас виртуозно преодолевает вокальные препятствия тончайшей партитуры Беллини. Монсерра Кабалье, с которой мы познакомились во время последних гастролей Jla Скала в Москве, и Джоан Сазерленд, известная нам по записям, справляются с ними не хуже, а даже, возможно, и лучше. Слушая Норму-Каллас, о вокале не думаешь, как не думаешь о драме языческой жрицы как таковой. С первых тактов молитвы к луне ’’Casta diva” до последних нот мольбы Нормы, просящей отца не приносить детей в искупительную жертву, Каллас разворачивает драму могучей женской души, ее вечно живую ткань сердечных терзаний, ревности, томления и угрызений совести. Ее трехъярусный голос, звучащий, как целый оркестр, живописует во всех оттенках и полутонах трагедию обманутой женской любви, веры, страсти, безумной, безотчетной, испепеляющей, рвущейся к утолению и обретающей его лишь в смерти. Норма-Каллас бередит сердце слушателя именно потому, что каждая найденная певицей интонация доподлинна в своем высоком веризме: чего стоит одна музыкальная фраза ”Oh, rimembranza!” (”0, воспоминания!”), пропетая Каллас-Нормой в ответ Адальджизе, повествующей о вспыхнувшей любви к римлянину. Каллас поет ее вполголоса, словно в забытьи, под впечатлением от взволнованного рассказа Адальджизы, уходя с головой в воспоминания о своей давней и все еще не затухающей страсти к Поллиону. А эта тихая укоризна, грозящая в любой момент излиться лавой гнева и мстительной ярости в первых фразах Каллас из последнего дуэта с Поллионом— ”Qual cor tradisti, qual cor perdesti!” (’’Какое сердце предал, какое сердце утратил!”). Этими драгоценными, по-разному отливающими полутонами щедро расцвечена у Каллас вся партия Нормы,— благодаря им героиня старой романтической оперы так конкретна и обобщенно возвышенна.

Каллас — певица, чей трагический талант в полную меру развернулся в пятидесятые годы. В годы, когда оправившееся от недавней войны европейское буржуазное общество (будь то итальянское или французское) понемногу обретало относительную экономическую стабильность, вступая в фазу ’’общества потребления”, когда героическое сопротивление фашизму уже стало историей, а на смену его поседевшим борцам шел косяком самодовольный и тупой буржуа-обыватель — персонаж комедий Эдуардо де Филиппо. Старую мораль с ее запретами и строгим разграничением добра и зла отменял расхожий экзистенциализм, прежние нравственные ценности ветшали. Поднять их в цене задалось целью прогрессивное театральное искусство Европы, освященное именами Жана Вилара, Жана-Луи Барро, Лукино Висконти, Питера Брука и др. Их деятельность была одухотворена ’’учительским” пафосом, почти проповедническим пылом, воскрешающим к жизни и насаждающим в публике нравственные ценности. Как истинный художник. Мария Каллас - скорее всего, бессознательно, по артистическому наитию — откликнулась на эти подземные зовы времени и его новые задачи. Отблеск психологических запросов той поры падает на оперное творчество Каллас в целом и на лучшие ее работы тех лет — Виолетту, Тоску, леди Макбет, Анну Болейн. В артистической смелости Каллас — играть и петь оперу как драму — был высокий смысл, не всегда открытый и понятный даже хорошо вооруженному критическому взгляду. А между тем не случайно Каллас пела труднейшую арию Виолетты “Che strano!” (’’Как странно!”) из 1 акта мецца воче, сидя на скамеечке у пылающего камина, грея зябнущие руки и ноги уже сраженной смертельным недугом вердиевской героини, превращая арию в размышление вслух, в разновидность внутреннего монолога, обнажающего слушателю сокровенные мысли и движение чувств пресловутой ’’дамы с камелиями”. Как не случаен и тот дерзкий до кощунственности по отношению к оперной традиции психологический рисунок ее Тоски — слабой, по-глупому ревнивой, избалованной успехом актрисы, ненароком оказывавшейся борцом с носителем тирании — свирепым и хитрым Скарпиа. Живописуя голосом и сценической игрой такие непохожие женские натуры, веризм искусства Каллас переводил в другое измерение тот взаправдашний нравственный пафос, который бился в героинях Верди и Пуччини, никак не опошленный кровным родством с бульварным пером Дюма-сына и Викторьена Сарду. Красота женской души — не по-оперному ходульной и трафаретной, а живой, со всеми слабостями и перепадами настроения,— души, действительно способной к любви, самоотречению и самопожертвованию, — утверждалась в сознании слушателей, производя в их сердце подлинный катарсис.

Подобное очищение, очевидно, производила Каллас и своей леди Макбет, воссоздав на подмостках другую живую женскую душу - преступную, растленную, но еще тянущуюся к покаянию.

Барро, Лукино Висконти, Питера Брука и др. Их деятельность была одухотворена ’’учительским” пафосом, почти проповедническим пылом, воскрешающим к жизни и насаждающим в публике нравственные ценности. Как истинный художник. Мария Каллас - скорее всего, бессознательно, по артистическому наитию — откликнулась на эти подземные зовы времени и его новые задачи. Отблеск психологических запросов той поры падает на оперное творчество Каллас в целом и на лучшие ее работы тех лет — Виолетту, Тоску, леди Макбет, Анну Болейн. В артистической смелости Каллас — играть и петь оперу как драму — был высокий смысл, не всегда открытый и понятный даже хорошо вооруженному критическому взгляду. А между тем не случайно Каллас пела труднейшую арию Виолетты “Che strano!” (’’Как странно!”) из 1 акта мецца воче, сидя на скамеечке у пылающего камина, грея зябнущие руки и ноги уже сраженной смертельным недугом вердиевской героини, превращая арию в размышление вслух, в разновидность внутреннего монолога, обнажающего слушателю сокровенные мысли и движение чувств пресловутой ’’дамы с камелиями”. Как не случаен и тот дерзкий до кощунственности по отношению к оперной традиции психологический рисунок ее Тоски — слабой, по-глупому ревнивой,избалованной успехом актрисы, ненароком оказывавшейся борцом с носителем тирании — свирепым и хитрым Скарпиа. Живописуя голосом и сценической игрой такие непохожие женские натуры, веризм искусства Каллас переводил в другое измерение тот взаправдашний нравственный пафос, который бился в героинях Верди и Пуччини, никак не опошленный кровным родством с бульварным пером Дюма-сына и Викторьена Сарду. Красота женской души — не по-оперному ходульной и трафаретной, а живой, со всеми слабостями и перепадами настроения,— души, действительно способной к любви, самоотречению и самопожертвованию, — утверждалась в сознании слушателей, производя в их сердце подлинный катарсис.

Подобное очищение, очевидно, производила Каллас и своей леди Макбет, воссоздав на подмостках другую живую женскую душу -преступную, растленную, но еще тянущуюся к покаянию.

И опять та же характерная деталь: сцену сомнамбулизма леди Макбет, исполнение которой так тонко воспроизводит в своей статье Джелинек, Каллас пела ’’десятью голосами”, передавая сумеречное состояние души своей героини, мечущейся между безумием и вспышками разума, тягой к насилию и отвращением от него. Нравственный пафос образа, подкрепленный безупречным — уже не веризмом, а ажурным психологизмом интерпретации, обретал у Каллас — леди Макбет доподлинность и выразительность.

В 1965 году Мария Каллас покинула оперную сцену. С 1947 по 1965 год она спела 595 оперных спектаклей, но состояние ее голоса больше не давало возможности исполнять тот, поистине феноменальный по диапазону репертуар, снискавший ей имя первой певицы мира.

Исследователи искусства певицы расходятся в определении диапазона ее голоса, но по свидетельству самой Каллас он простирается от ”фа-диез” малой октавы до ”ми” третьей.

Приведя голос в порядок Мария Каллас вернулась в 1969 году на концертную эстраду. Со своим постоянным партнером Джузеппе ди Стефано она регулярно выступает в разных частях света, не уставая поражать слушателей своим огромным репертуаром: Каллас исполняет арии и дуэты почти из всех, спетых ею опер.

И если из распахнутого окна радио или транзистор внезапно донесут до вас грудной, обволакивающий своей бархатистостью женский голос, с крылатой птичьей свободой выпевающий мелодию Верди, Беллини или Глюка, и, прежде чем вы сумеете или успеете эпознать его, ваше сердце защемит, вздрогнет, а на глаза навернутся слезы,- знайте: это поет Мария Каллас, ’’голос из другого века” и наша великая современница.

М. Годлевская

От редакции. В дни, когда эта книга находилась в печати, пришло трагическое известие о кончине Марии Каллас. Редакция надеется, что эта работа будет скромной данью памяти выдающейся певицы и актрисы XX века.

Мария Каллас: биография, статьи, интервью: пер. с англ. и итал / [сост. Е. М. Гришина].—М.: Прогресс, 1978. - стр. 7-14

Чего только не перепробовал незадачливый аптекарь Георгий Калогеропулос, чтобы свести концы с концами!

И, наконец, вместе с семьей покинул родную Грецию, предупредив супругу об отъезде за день. Обосновались они в Нью-Йорке, приютившем тысячи эмигрантов в 20-х годах прошлого столетия. Сменив страну, он сменил и фамилию на звучную «Каллас» – не в последнюю очередь потому, что, по поверьям, с именем человека меняется и его судьба… Жаль только, что высшим силам это эллинское предание не было известно: открытая Георгием аптека приносила скромный доход, а неприветливая жена Евангелина стала настоящей мегерой. Впрочем, можно ли требовать благодушия от женщины, замкнувшейся в себе после недавней смерти от тифа горячо любимого трехлетнего сына Базиля? Еще не сняв траур, Евангелина поняла, что беременна. «Родится мальчик», – твердила она, глядя на растущий живот, уверенная, что дитя заменит ей покойного сынишку.

Иллюзия длилась до родов: стоило Евангелине услышать слова акушерки «У вас дочь», как от привязанности к ребенку не осталось и следа. Поздравления звучали как горькая усмешка: надежды рухнули в одночасье, и мать не подходила к истошно кричавшей крошке четыре дня. Домочадцы даже не могли сказать с уверенностью, родилась девочка 2, 3 или 4 декабря 1923 года.

Но формальности в чисто греческом духе были соблюдены: девочку окрестили пышным именем Сесилия София Анна Мария, контрастировавшим с обликом его носительницы – неуклюжей, близорукой толстушки. Старшую дочь Джеки, красивую и резвую, как ангелочек с рождественской открытки, любить не составляло труда. Другое дело – угрюмая, не по-детски тихая Мария, которой мать не могла простить того, что она не мальчик и этим разрушила ее надежды. Младшая дочь то и дело попадала под горячую руку, упреки и оплеухи сыпались на нее градом.

Жестокие случайности преследовали Марию с редким постоянством. В 6-летнем возрасте она попала под машину. Врачи разводили руками:

«Мы делаем все возможное, но вывести ее из состояния комы не удается уже 12 дней». Тем не менее, девочка выжила и не стала инвалидом. Жизнь была подарена Марии во второй раз – предстояло доказать, что она достойна столь щедрого подарка.

Говорят, в критических ситуациях вся надежда – на «черный ящик». Первым «черным ящиком» в детстве Марии оказался старенький патефон – трехлетняя девочка обнаружила, что из него доносятся чарующей красоты звуки. Так она познакомилась с классической музыкой. Тесное знакомство со вторым «черным ящиком» – фортепиано – состоялось в пять лет: оказалось, достаточно коснуться клавиш – и польются звуки, существовавшие в воображении. «Пожалуй, способности есть», – удивилась Евангелина и твердо решила растить из «гадкого утенка» вундеркинда. С восьми лет Мария брала уроки вокала. Расчет матери был практичен до цинизма – друзья семьи помнят, как она говорила: «С такой внешностью, как у моей младшей дочери, на замужество рассчитывать трудно – пусть делает карьеру на музыкальном поприще». Пока другие дети резвились, Мария играла пьесы. Распорядок дня был спартанским: мать запрещала ей «без толку» проводить больше десяти минут в день. Но, без сил падая на жесткую кровать по вечерам, Мария ни о чем не жалела. Пройдут годы, и она признается: «Только когда я пела, я чувствовала, что меня любят». Такова была цена материнской любви – даже само собой разумеющееся не доставалось Марии даром

В десятилетнем возрасте Мария наизусть знала «Кармен» и обнаруживала неточности в передаваемых по радио записях спектаклей «Метрополитен-Опера». В одиннадцать, услышав выступление оперной дивы Лили Панс, она сказала: «Когда-нибудь я стану большей звездой, чем она». Тринадцатилетнюю дочь Евангелина записала для участия в радиоконкурсе, а через некоторое время Мария заняла второе место на детском шоу в Чикаго.

Великая депрессия, охватившая Америку в 30-х годах, не миновала и отца Марии с его аптекой. «Как мне всё надоело! – причитала Евангелина, перевозя скудный скарб из восьмой съемной квартиры в девятую. – Жить не хочется». Привыкшие к ее тяжелому характеру домашние не воспринимали всерьез ее сетований, пока Евангелину не отвезли в больницу после попытки свести счеты с жизнью. Отец к тому времени ушел из семьи.

Стремясь уйти от тяжких воспоминаний, Евангелина перевезла детей в Афины. Кто знал, что в 1940 году нацисты войдут в Грецию…

Опасности и голод вызывали отчаяние матери, Джеки изводила окружающих вспышками гнева. И только Мария репетировала, хотя из-за окна доносились автоматные очереди и резкие окрики на немецком. Она занималась пением в Афинской консерватории, Эльвира де Идальго обучала ее основам бельканто. На этом фоне поиск объедков в мусорных баках воспринимался как второстепенная бытовая деталь. Ей было ради чего жить: пение не просто скрашивало серые будни.

В шестнадцать лет, получив первый приз на выпускном конкурсе в консерватории, Мария начинает содержать семью на свои заработки. Евангелина, измерявшая успех в валютных единицах, могла бы гордиться дочерью. Но непомерные денежные аппетиты матери и стремление самореализоваться побудили Марию купить билет на пароход, который шел в США.


«Я отплыла из Афин без гроша в кармане, одна, но я ничего не боялась», – скажет потом Каллас. И признание в Штатах пришло: в 1949 году Мария в течение одной недели спела Эльвиру в «Пуританах» Беллини и Брунгильду в «Валькирии» Вагнера. Знатоки оперы утверждали:

«Это физически невозможно – обе партии трудны, да и слишком отличаются по стилю, чтобы разучивать их одновременно». Мало кто знал, что Мария учила их наизусть до малейших подробностей – считывать «с листа» она не могла, будучи близорукой. «Если у тебя есть голос, ты должна исполнять ведущие партии, – утверждала певица. – Если его нет, ничего и не будет». А с тем, что голос у нее был, не мог поспорить самый привередливый знаток – не просто трехоктавный диапазон, а некая «неправильность», делавшая его запоминающимся и в то же время безупречным.


В 1951 году Мария стала примадонной миланской «Ла Скала». Тогда же в кругу ее друзей появляется знаток оперного искусства Джованни Батиста Менегини, итальянский промышленник, на 30 лет старше нее. Очарованный голосом Марии, он сделал ей предложение. Родня с обеих сторон рвала и метала: Евангелине хотелось видеть в качестве зятя грека, а клан Менегини и вовсе восстал: «Безродная молоденькая выскочка-американка позарилась на миллионы Джованни! Седина в бороду…» В ответ Менегини оставил родне принадлежавшие ему 27 фабрик: «Забирайте всё, я остаюсь с Марией!».


Католическая церемония венчания состоялась без родственников жениха и невесты. Впрочем, Мария и не стремилась поддерживать иллюзию тесных отношений с матерью. Пройдет лет десять, и, прислав Евангелине роскошное меховое манто, дочь навсегда исчезнет из ее жизни.

Джованни всецело посвятил себя карьере Марии, став для нее мужем, менеджером и единственным близким человеком в одном лице. Поговаривали, что Мария относится к Менегини как к горячо любимому отцу. Менегини контролировал всё – от контрактов певицы до ее нарядов. Благодаря ему она выступала в театре «Колон» в Аргентине, в лондонском «Ковент-Гардене» и «Ла Скала» в Италии. Знатоки дышат в унисон с Марией; публика менее взыскательная злословит по поводу ее внешности: весит Мария 100 кг – чудовищно для лирической героини!

Немудрено: изголодавшаяся во время войны Мария несколько лет предавалась гастрономическим оргиям. Культ еды доходил до того, что она не решалась выбросить даже черствую горбушку. Но, прочтя в утренней газете отзыв журналиста, не обмолвившегося о ее голосе, зато упомянувшего ее «слоноподобные» ноги, певица садится на строгую диету. И в 1954 году Марию не узнать: за полтора года она сбросила почти 34 кг. Злые языки утверждали, что не обошлось без варварского метода – заражения солитером.

Вместе с внешностью изменился характер Марии: уже не застенчивая девчушка, а жесткая, уверенная в себе перфекционистка, требовательная к себе и другим. Говорили, что она способна увлечь оперой даже самого равнодушного к ней человека.

Каллас играла Норму из оперы Беллини, добровольно идущую на смерть, чтобы избавить от страданий любимого человека.

Она исполняла роль Лучии ди Ламмермур из одноименной оперы Доницетти, против воли выданной замуж за нелюбимого. На ее героиню в «Травиате» обрушивались несправедливые гонения.

В «Тоске» она шла на преступление ради безумной страсти, в «Ифигении», напротив, становилась жертвой обстоятельств. Мария не играла роли – она проживала судьбы своих героинь, так привнося в них трагические и жизненные нотки, что каждая сцена захватывала публику и ее саму. Через несколько лет она невольно пойдет по стопам одной из своих героинь – только роль придется играть в жизни.


Была ли довольна своей жизнью прославленная дива? За внешним благополучием, увы, крылась скука, граничившая с разочарованием: Марии было едва за 30, тогда как Батисте – за 60. Прагматик, не склонный к ярким жестам, скуповатый в быту, он был не тем человеком, к которому можно было бы испытывать испепеляющую страсть, известную Марии по «опыту» ее героинь, а не просто привязанность и благодарность. Стоило ей заикнуться о том, чтобы иметь ребенка, как следовала отповедь: «Подумай о карьере, семейные заботы – не для артистки».

Оставалось скрывать нежность по отношению к чужим малышам, с которыми ей доводилось общаться разве что на сцене, играя мстительную и отчаявшуюся Медею, брошенную Ясоном: спокойную внешне, но раздираемую страстями изнутри, как и сама Мария.

Не случайно певица называла ее своим alter ego.

Неоправданные ожидания и нервное напряжение сказывались на самочувствии: Каллас порой была вынуждена отменять выступления из-за недомоганий.

В 1958 году после первого акта «Нормы» Мария отказалась вновь выйти на сцену, чувствуя, что голос ей не повинуется.

По закону подлости, именно на это выступление пришел итальянский президент. Восприняв этот случай как предупреждение, Каллас обратила внимание на свое здоровье. Не обнаружив серьезных заболеваний, врачи посоветовали ей отдохнуть на морском побережье. Именно там в 1959 году Мария и встретила того, кто сыграл в ее судьбе роль Ясона.

Яхта «Кристина», принадлежавшая греческому миллиардеру Аристотелю Онассису, отчалила от берега. Кое-кто перешептывался: не слишком хорошей репутацией пользовались и судно, и его владелец, но как откажешься от морской прогулки, когда предложение приняла сама герцогиня Кентская, а в числе приглашенных – Гари Купер и сэр Уинстон Черчилль, который лениво раскуривал сигару, провожая взглядом отдаляющийся берег. Поднимаясь по трапу рука об руку, Мария с супругом и не представляли, что возвращаться им предстоит поодиночке

В первый же вечер Марию будто подменили: она без устали танцевала, хохотала и кокетливо отводила глаза, встречаясь взглядом с хозяином яхты.

«Море роскошно, когда оно штормит», – невпопад бросила она через плечо, когда Батиста окликнул ее.

Он не придал значения ухаживаниям Аристо за своей супругой: всем известно, что этот грек – просто ловелас, не примечательный ничем, кроме миллиардов, и если верная Мария не польстилась даже на речи Лукино Висконти, талантливого режиссера и обаятельнейшего человека, то и Онассисом она не заинтересуется.

Ночные танцы под пронзительно-звездным небом. Вино, которое разгоряченная после танца Мария пила жадными глотками из сложенных ладоней Аристотеля… «Горчит?» – «Не больше, чем полагается истинно греческому вину!» Жаркие объятия до утра… «Какое нам дело, что подумают другие?» Когда утром Батиста, утративший свою флегматичность, допрашивал супругу, та со смехом ответила: «Ты видел, что у меня ноги подкашиваются, почему ты ничего не сделал?»

Онассис всего на девять лет моложе Менегини. Обаятельный, открытый и склонный к эффектным жестам, так нравившимся Марии на сцене и в жизни, он устроил вечер в честь Каллас в Дорчестерском отеле в Лондоне, засыпав всю гостиницу красными розами. На такую «режиссуру» Менегини не был способен.

После круиза Мария рассталась с мужем и поселилась в Париже, чтобы быть поближе к Ари, как она называла Онассиса.

Тот развелся с супругой. В свои 36 она вела себя как влюбленная девочка – испепеляющая страсть настолько охватила ее, что выступления отошли на второй план.


В последующие годы она выступит всего лишь несколько раз. Правы будут и те, кто говорили, будто она покидает сцену, чтобы больше внимания уделять Ари, и те, кто перешептывались, будто у примадонны серьезные проблемы с голосом.

Этот малоизученный инструмент, как барометр, реагирует на малейшие изменения атмосферы и способен жестоко отомстить певцу, подвергшему себя стрессам.

После трехлетних отношений Мария и Ари собрались венчаться. По дороге в церковь, услышав от жениха: «Ну что, добилась своего?», оскорбленная Мария едва ли не на полном ходу выскочила из авто. Они так и не поженились, хотя Мария только о том и мечтала.

Развязка приближалась: осенью 1965 года Мария, исполняющая арию «Тоски» в «Ковент-Гарден», понимает, что собственный голос предал ее. Чуть раньше, в Далласе, у нее уже срывался голос, но, взяв себя в руки, она допела партию. Теперь она знает: это расплата за разрушенную семью и преданное доверие Батисты – как в опере по мотивам античной трагедии, высшие силы покарали ее, лишив самого дорогого. Тем паче, что избранник – опять-таки по законам жанра – оказался отнюдь не героем, которого она видела в нем. Марии хотелось оперных страстей, поклонения перед талантом – Аристо же, по злой иронии, засыпал от звуков ее голоса.


В 44 года Мария, давно мечтавшая о ребенке, наконец, забеременела. Ответ Онассиса, у которого уже было двое детей, был краток, как приговор: «аборт». Мария повиновалась, боясь потерять любимого.

«Мне потребовалось четыре месяца, чтобы прийти в себя. Подумайте, как бы наполнилась моя жизнь, если бы я устояла и сохранила ребенка», – вспоминала она позже.

Отношения дали трещину, хотя Онассис пытался загладить вину единственным известным ему способом – подарив Каллас норковый палантин…

Он уже не настаивал на том, чтобы она избавилась от второго ребенка, но младенец не прожил и двух часов.

На яхте Аристо тем временем появилась новая гостья – Жаклин Кеннеди… Последним ударом для Каллас стала весть о свадьбе Ари и вдовы американского президента. Тогда она и произнесла пророческие слова: «Боги будут справедливы. Есть на свете правосудие». Она не ошиблась: в 1973 году в автокатастрофе погиб любимый сын Онассиса Александр, и после этого Аристотель так и не смог оправиться…

Более полувека, но ее притягательность для новых поколений музыкантов и меломанов ничуть не уменьшается, хотя прошли уже десятилетия с тех пор как певица оставила сцену. Более того, армия поклонников таланта Каллас постоянно растет и пополняется, а ведь почти на сто процентов она сегодня состоит из людей, никогда не видевших Каллас на сцене и не слышавших ее вживую. Любое сопрано, берущееся исполнять репертуар бельканто, Верди или веризм неизбежно сравнивается с Каллас - и, как правило, не выдерживает этого сравнения. Тридцать лет нет с нами Каллас; более сорока прошло с памятного вечера в «Ковент-Гарден», когда она спела свой последний спектакль. Но свет давно погасшей звезды ярок сегодня почти также, как в дни ее прижизненной славы.

В чем же феномен Каллас? Ответить на этот вопрос пытались не раз. Еще в период расцвета карьеры певицы в итальянской прессе развернулась дискуссия о значении искусства певицы - ее отголоски можно найти на страницах выходившей в нашей стране в конце 1970-х годов книге о Каллас, ставшей очень скоро библиографической редкостью, несмотря на солидный тираж в тридцать тысяч экземпляров. И сегодня появляются монографии о певице, притом весьма солидные, где предпринимается попытка максимально всесторонне осветить многогранное и многоаспектное искусство греческой дивы. Из последнего, переведенного на русский язык, нельзя не назвать книги Юргена Кёстинга и Клода Дюфрена.

Безусловно, Каллас - это явление титанического масштаба в музыкальном искусстве ХХ века. Оно, как может быть никакое иное достойно всестороннего изучения и осмысления. Данная статья не претендует на глубокий анализ творчества певицы, да он и невозможен в рамках этого скромного публицистического жанра. Тем не менее, в год памяти великой актрисы хотелось бы еще раз коснуться основных составляющих феномена Каллас и, быть может, попытаться увидеть в нем новые грани.

Размышляя об искусстве певца первое, о чем необходимо сказать, это, безусловно, голос. Пытаться словами охарактеризовать человеческий голос - дело неблагодарное. Во сто крат оно неблагодарней, когда возникает необходимость попытаться описать голос Марии Каллас. Во-первых, потому, что голос этот - уникальный, выбивающийся за рамки классических представлений о певческом голосе. Во-вторых, потому что это голос, который известен всем - поклонники или недруги, неважно, но любой, кто хоть мало-мальски интересуется классической музыкой, непременно слышал Каллас.

В случае с Каллас встает еще одна трудность: собственно голос практически неотделим от образного мира певицы, от гениальных проявлений ее артистизма, магического таланта актрисы. Природа артистизма Каллас прежде всего вокальная - видимо, поэтому так «живучи» и популярны до сих пор ее записи: мы не видим артистки, но мы все слышим в источаемых ею звуках. Тем не менее, попытаемся поговорить о голосе как таковом.

Уникальность инструмента греческой дивы не подлежит сомнению и ее проявления многогранны. Он относится к редчайшему типу так называемых «soprano sfogati» или «безграничных сопрано», сочетающих в себе практически несочетаемые качества: широту диапазона, драматическую насыщенность звучания и сверхъестественную гибкость (подвижность). Во всей вокальной истории ХХ века больше не найти певицы, которая бы полностью соответствовала этому типу, хотя некоторые - например, Лейла Генчер, Джоан Сазерленд или Монсеррат Кабалье - приближаются к этому стандарту. Судя по сохранившимся описаниям в воспоминаниях современников в XIX веке к подобному типу принадлежали голоса, например, Джудитты Пасты и Полины Виардо.

Подобные голоса интересны, прежде всего, именно сочетанием столь диаметрально противоположных качеств, в то время как в отношении каждой из составляющих, если их рассматривать по отдельности, у них найдется немало достойных конкурентов. Широта диапазона Каллас было феноменальной (около трех октав), но не сверхъестественной. Певиц с огромным диапазоном в истории мирового вокала было не так уж мало. Румынская дива веризма Хариклея Даркле, выступая в России в опере «Жизнь за царя» с успехом чередовала спектакли, в которых появлялась то в партии Антониды (преимущественно вотчина колоратурных сопрано), то в партии Вани (бесспорно, написанной для контральто). Великая вагнеровская певица Фелия Литвин одинаково успешно справлялась с партиями Далилы и Джильды. Американка Мерилин Хорн в первое десятилетие своей успешной карьеры никак не могла определиться с амплуа, поскольку ее голосу было подвластно все, написанное в скрипичном ключе. Миру хорошо известен феномен француженки Мадо Робен, умевшей ласкать слух руладами в четвертой октаве. Можно еще вспомнить Ширли Веррет, Грейс Бамбри, Джесси Норман, а если говорить шире, о возможностях человеческого голоса вообще, то, выйдя за пределы академического пения, стоит упомянуть перуанку Иму Сумак, голос которой охватывал более четырех октав. Иными словами, большой диапазон - важная, но не единственная и не самая существенная характеристика уникальности голоса Марии Каллас. Куда важнее другое.

По тембральной насыщенности, по густоте звучания голос Каллас бесспорно можно отнести к драматическим сопрано. Это голос крупный, тяжелый, для которого, как писала итальянская пресса 1950-х годов, характерно «органное звучание». Нижний регистр певицы всегда был стабилен и крепок, вероятно, поэтому на заре туманной юности она пыталась начинать с Кармен и Сантуццы, а на закате творческого пути записала ту же Кармен и арии Далилы, Эболи и Орфея, прозвучавшие более чем убедительно. Драматические сопрано, как правило, испытывают значительные трудности с верхним регистром - достаточно вспомнить соперницу Каллас, великую Ренату Тебальди, которая, по утверждению Курта Хонолки, ставила в храме по большой свечке за каждый взятый си-бемоль второй октавы, и никогда не певшую, например, кабалетту «Sempre libera» из «Травиаты» в оригинальной тональности. За исключением самых последних лет карьеры (середина 1960-х годов) подобных проблем Каллас не знала. Более того, на самом верху выпевая сложнейшие колоратурные рулады, ее голос никогда не утрачивал драматической насыщенности, интенсивности звукового потока, это всегда было крепкое, плотное сопрано.

Эмиссия звука - одна из важнейших характеристик певческого голоса. Плотность звукового потока на единицу времени, интенсивность звучания, характер распределения этой интенсивности, ее равномерность - это как раз те моменты «физики» и «физиологии» пения, которые способны заворожить слушателя, либо, напротив, оставить его равнодушным. Уникальность голоса Каллас заключается помимо прочего в том, что она обладала идеальной, совершенной эмиссией: звук всегда подается плавно, равномерно, звуковые эманации ощутимы буквально физически, «саунд» густой, вязкий, но в то же время прозрачный, чистый.

Наконец, наиважнейшее качество голоса Каллас - его необыкновенная гибкость, подвижность. В любом регистре, в том числе и в предельно высоком, певица с изяществом и грациозностью, с математической точностью в ритме и интонации исполняет все пассажи, трели, стаккато, хроматизмы и пр. при этом, как уже отмечалось, ни на минуту не теряется объем звука, его драматическая насыщенность, плотность звукового потока - и, как ни странно, - никакой тяжеловесности, «крупного помола» в исполнении сложнейших, виртуозных вокальных фигур не наблюдается.

Голоса такого типа, каковым обладала Каллас, имеют и свои естественные недостатки, являющиеся следствием их природы. Прежде всего, это неодинаковость звучания регистров, что вполне объяснимо при таком колоссальном диапазоне. Во-вторых, это недолговечность, быстрый физический износ даже при самой блестящей вокальной технике. Однако в период своего расцвета подобный голос способен производить столь глубокое впечатление, что эти «недостатки» кажутся несущественными и неважными.

Характеризуя голос Каллас необходимо сказать еще об одном его уникальном свойстве - узнаваемости. Любой голос индивидуален и неповторим. Однако в ряду самых великих голосов инструмент Каллас - наиболее запоминающийся. Услышав однажды, вы запомните его навсегда и уже никогда не спутаете ни с каким иным. Особая напряженность звучания, местами «некрасивость» и колючесть, задевают в мозгу любого слушателя какие-то особые области, и этот неповторимый звук отпечатывается навсегда. Если когда-нибудь будет снят фильм о жизни Каллас, то трудно, практически невозможно себе представить, чтобы за кадром звучал не ее собственный голос, а, например, голос певицы - исполнительницы главной роли. По крайней мере, до сих пор кинематограф на это не решался - и в телесериале о жизни Аристотеля Онассиса, где роль Каллас сыграла «сериальная звезда» Джейн Сеймур, и в последней кинокартине Франко Дзеффирелли с блистательной Фанни Ардан в главной роли звучит подлинный голос Каллас.

Красив ли голос Каллас? Красив ли он в традиционном, гедонистическом понимании вокального искусства? Ответ на этот вопрос отнюдь не прост. Если мы говорим об искусстве вокала исключительно как об источнике слухового наслаждения, то, безусловно, голос Каллас уступает голосам, например, Розы Понсель, Зинки Милановой или Ренаты Тебальди. Его не назовешь «милым», «приятным», «чарующим», «обворожительным» и прочими эпитетами, обозначающими красоту звука как абсолютную и непререкаемую ценность. Бессмысленно с подобной шкалой подходить к оценке голоса великой гречанки. Голос Каллас, быть может, некрасив, или недостаточно красив, но он воистину прекрасен! Прекрасен во всех своих проявлениях - за что бы не бралась певица, какой бы репертуар она не исполняла, вы всегда слышите великий голос - исключительная выразительность, тонкая градуированность в передаче эмоционального состояния героинь; парадоксальное сочетание «крупного мазка» с филигранной нюансировкой. Голос Каллас быть может и не красив абсолютно, но он всегда «берет за живое» слушателя, делает его своим пленником, проникает в самое сердце. В нем определенно есть что-то колдовское, и легендарные гомеровские сирены, возможно, наиболее удачная аллегория для его обладательницы.

Как отмечалось ранее, говорить о вокальном феномене Каллас и об ее артистизме отдельно практически невозможно. Однако, что сегодня мы знаем о Каллас-актрисе? «Каллас - величайшая трагическая актриса наших дней», - эта раз сформулированная аксиома сегодня может найти подтверждение лишь в воспоминаниях людей, видевших певицу на сцене. Как ни парадоксально, величайшее явление театрального искусства ХХ века практически не зафиксировано кинокамерой. Все, что мы имеем сегодня, это два жалких обрывка из «Тоски» разных лет, где к тому же Каллас предстает не в самой лучшей вокальной форме. То, чем восхищались тысячи, то, за что ценили Каллас больше всего - бесследно кануло в лету. Конечно, определенное представление о творческом методе Каллас можно получить и по этим скудным отрывкам. Конечно, есть видеозаписи ее концертных выступлений, где каждая ария превращена в маленький спектакль. Наконец, есть гениальный фильм Пазолини «Медея», где героиня Каллас говорит очень мало (за исключением финального жуткого монолога исступленного горя, отчаяния и мести), но игра ее бесподобна - выразительное лицо, глаза, жесты делают слово как бы вовсе и не нужным.

Означает ли это, что драматическое, сценическое искусство Каллас утрачено для нас навеки? Конечно, нет: оно живо в ее аудиозаписях. Послушайте в исполнении Каллас хотя бы одну, самую короткую арию - и вы увидите живой театр! Пение Каллас настолько выразительно, настолько физически осязаемо, настолько способно создать иллюзию здесь и сейчас происходящего действия, что об отсутствии видеоряда, возможно, и не стоит сокрушаться. Искренность, эмоциональность, страстность, тончайшая нюансировка, умение пользоваться контрастами, бесподобное интонационное разнообразие - вот далеко неполный перечень того, что в комплексе создает магию артистизма Каллас, объяснить которую невозможно.

Насколько «визуален» театр Каллас можно судить по многим записям. Возьмем хотя бы партию Баттерфляй, одну из сложнейших в мировом сопрановом репертуаре. Исполнительница этой роли практически постоянно находится на сцене, она все время поет. Кроме того, необходимо вокально создать образ очень юной девушки, что для голоса, которому поручена роль (лирико-драматическое сопрано), сделать очень непросто. Разные певицы по-своему решали эту задачу. Тоти даль Монте нарочито придавала своему голосу детскость, ребячливость, начинала чуть ли не сюсюкать, чтоб максимально соответствовать образу пятнадцатилетней гейши. Любе Велич от природы был дан несколько «стеклянный» голос, почти белый звук - возможно, поэтому лучшие ее роли - это девушки-подростки (Саломея, Электра, Баттерфляй, Мюзетта). Большинство же певиц попросту не усложняли себе жизнь этой сверхзадачей - и были вполне хорошими Баттерфляй, но не совсем тем, что задумывали авторы оперы. Одна лишь Каллас дает здесь образец неподражаемого сочетания мощного трагического посыла и девственного, юного звука. Она не мельчит, не выплащивает звук - он по-прежнему объемный, густой и темный. Но интонационный строй полон некой целомудренности, прямолинейности (именно так, предельно честно, понимала жизнь молодая японка), душевной нерастраченности. То же мы слышим и в калласовской Джильде, и в никогда не петой на сцене Мими. Поэтому весьма спорным представляется утверждение Курта Хонолки, что роли тигриц и фурий - это вотчина Каллас, а чистые образы (например, Дездемона) не подвластны искусству певицы.

Неоднократно отмечалось различными исследователями творчества Каллас, ее биографами, что одно из важнейших направлений деятельности певицы, определяющих среди прочего ее колоссальное значение в мире оперы ХХ века, - это обращение к мало востребованному репертуару, возвращение к сценической жизни забытых или недооцененных произведений композиторов прошлого. В этой связи в первую очередь принято называть раннеромантическую оперу бельканто. Однако, что именно нового привнесла Каллас в исполнение этого репертуара? В чем именно состоит ее роль реаниматора? Ведь, например, «Норма» никогда не сходила с европейских (или уж, по крайней мере, итальянских) сцен и в довоенное время прекрасными ее исполнительницами были Роза Понсель и Джина Чинья. Да, Верди, а затем веристы несколько потеснили произведения Россини, Беллини и Доницетти, но «Пуритане», «Лючия ди Ламмермур», «Любовный напиток», «Севильский цирюльник», «Фаворитка» и многие другие прочно держались в репертуаре театров, составляя достойную конкуренцию более поздним операм. Строго говоря, произведения, которые были прочно забыты и которые вновь стала исполнять на сцене Каллас, это - «Медея» Керубини, «Анна Болейн» и «Полиевкт» Доницетти, «Весталка» Спонтини (хотя Эбе Стиньяни, примадонна предыдущего поколения, имела ее в своем репертуаре) и абсолютная новация (Каллас пела мировую премьеру забытого и никогда не исполнявшегося произведения) - «Орфей и Эвридика» Гайдна. Не так уж и много по сравнению, скажем, с нашей современницей Чечилией Бартоли, которая методично стряхивает пыль веков с давно поросших «травой забвения» партитур.

Здесь видятся два важных момента. Во-первых, Каллас была первой, кто обратился к подобному репертуару: сначала случайно, с подачи мудрого Туллио Серафина, а позже уже вполне целенаправленно сделав опусы бельканто мейнстримом своего творчества. Именно после Каллас интерес к забытым операм Беллини, Доницетти, Россини, Меркаданте, Спонтини, Понкьелли и других стали проявлять такие певицы как Генчер, Тебальди, Сазерленд, чуть позже Кабалье, Хорн, Беверли Силс, Джанет Бейкер, Тереза Берганса. Во-вторых, Каллас благодаря своему уникальному голосу и выдающемуся артистизму показала как могут и должны исполняться оперы раннеромантического репертуара. Ведь после утвердившейся в конце XIX - начале ХХ века дифференциации женских голосов одна певица никогда не пела, скажем, Виолетту и Леди Макбет, Лючию и Анну Болейн. Каллас вновь показала миру, что партии Нормы и Амины из «Сомнамбулы» написаны для одного и того же голоса (буквально для одной певицы - Джудитты Пасты), что Имогену из беллиниевского «Пирата» или Лючию неверно причислять к амплуа стопроцентных инженю - эти героини полны драматизма, мощи трагического пафоса. Своим чутьем гениального художника Каллас догадалась и сумела донести до слушателя подлинный романтический театр, доказав, что бельканто - это не только красивое пение. В казалось бы мертвые формы и формулы старой оперы она сумела вдохнуть новую жизнь, настоящие человеческие чувства. После Каллас уже больше невозможно исполнять этот репертуар так, как было принято раньше.

Однако ролью «реаниматора» незаслуженно забытых опер значение Каллас в искусстве не ограничивается. Она повлияла на практику оперного театра в целом. О том, что оперному театру необходима большая жизненная правда, говорилось задолго до Каллас. Искусство Фёдора Шаляпина - наивысшая точка этих исканий, достигнутая оперным театром в первой половине XX века. Каллас сумела по-новому поставить эту проблему и достичь небывалых вершин в трактовках различных оперных партий - как редких, так и самых популярных (например, партии Виолетты или Тоски). Сочетание необыкновенных талантов певицы, ее титанического труда и тех новаций, что она привнесла в искусство, неизгладимо действовало на публику. Вот одно из бесчисленных свидетельств того, как воспринимали зрители искусство великой гречанки.

«Был июньский субботний вечер, собиралась гроза, но во дворце Гарнье воздух был насыщен электрическими разрядами отнюдь не из-за приближавшейся непогоды. Собравшаяся в зале публика с нараставшим волнением ожидала появления своего кумира. И вот на сцену выходит она, ее движения неторопливы и не по-театральному скупы. Я отлично помню, как в моих ушах вдруг смолкли все звуки, и я не слышал, что и как она поет... Я только смотрел на нее; я следил за каждым ее жестом; мой взгляд следовал за ней, куда бы она ни передвигалась по сцене; я старался разглядеть переменчивое выражение ее лица; да, я пожирал глазами драматическую актрису вместо того, чтобы слушать певицу... Я отчетливо помню, как охватившее меня странное волнение мешало мне воспринимать ее голос; я ощущал всю нереальность происходившего, в то время как все мое существо постепенно наполнялось счастьем, будто в него, словно в сосуд, вливался волшебный эликсир... Без сомнения, и все сидевшие в зале люди, так же как я, полностью лишившийся объективности, погрузились в сказочную атмосферу, оказались под воздействием каких-то колдовских чар... И если Каллас обладала такой силой внушения, если одним только своим присутствием на сцене она была способна раздвинуть границы реального мира и повести за собой зрителя в царство, ключ от которого находился в ее руках, разве это не было свидетельством ее магической власти над людьми? Сколько времени я восторженно не отрывал от нее глаз, не могу сказать. Вдруг ее голос коснулся моего слуха; его тембр, тональность, теплота не походили ни на какой другой голос в мире; каждый его звук будто имел крылья и возносился к небесам. Этот голос манил зачарованных слушателей к далеким неизвестным мирам, они внимали ему, затаив дыхание, опасаясь только одного, что чары внезапно развеются и сладкая сказка закончится...»

Магия? Колдовство? Безусловно, да - в определенной степени, если мы склоны верить в подобные вещи. Священное чудовище оперы - несомненно, причем самое загадочное и непостижимое. Феномен Каллас, помимо прочего, еще имеет социо-культурный аспект, что для искусства оперы наших дней вовсе не характерно. Творя только в рамках академической музыки, классического искусства, Каллас вышла за узкие рамки примадонны оперной сцены. Самое удивительное, что случилось это до ее встречи с Онассисом, когда она стала завсегдатаем великосветской тусовки и неизменной героиней новостных колонок бульварных газет. Ее блистательное искусство сияло столь ярко, что СМИ, для которых высокое и вечное почти никогда не является интересным, поскольку не может становиться источником дешевых, но хорошо продающихся сенсаций, еще до того, как своим экстраординарным поведением она дала тому повод, поставили ее деятельность в центр своего внимания. В декабре 1958 года сольный концерт Каллас в Парижской опере транслировался Евровидением и многими радиостанциями, вживую его увидели и услышали более 40 миллионов человек - такого в истории оперы еще не было!

В искусстве Каллас никогда не шла на компромиссы, и потому мы по праву можем назвать ее подлинной богиней оперы. Для того, чтобы стать всемирно известной, узнаваемой не только оперными фанатами, Монсеррат Кабалье пришлось спеть «Барселону» с Фредди Меркьюри, а трем тенорам разогревать своим пением футбольных фанатов на каждом чемпионате мира.

Возможно, кто-то и порадуется, что хотя бы таким образом классическая музыка приходит в дома «широких масс трудящихся», но по большому счету подобные мероприятия трудно назвать искусством. По сути - это не эстетическое воспитание населения, подтягивание его до высокого, а низведение это высокого до уровня и вкусов толпы. Каллас единственная в мире оперы сумела сделать невозможное, не опуская планку ни на йоту. Возможно ли такое сегодня? Едва ли. Не потому ли до сих пор так сильна наша тоска по Каллас, что мы подсознательно (а кто-то вполне осознано) ощущаем, что греческая дива была последним божеством классической музыки, способной без всяких изъятий и компромиссов противостоять нашествию массовой культуры? Как мы знаем Мария-женщина в конечном итоге подпала под чары блестящего мира лжи; но Каллас-художник, Каллас-творец навсегда осталась непоколебима и недосягаема.

Выбор редакции
Чеченская кухня одна из древнейших и самых простых. Блюда питательные, калорийные. Готовятся быстро из самых доступных продуктов. Мясо -...

Пицца с сосисками готовится несложно, если есть качественные молочные сосиски или, хотя бы, нормальная вареная колбаса. Были времена,...

Для приготовления теста потребуются ингредиенты: Яйца (3 шт.) Лимонный сок (2 ч. ложки) Вода (3 ст. ложки) Ванилин(1 пакетик) Сода (1/2...

Планеты - являются сигнификаторами или же показателями качества энергии, той или иной сферы нашей жизни. Это ретрансляторы, принимающие и...
Узники Освенцима были освобождены за четыре месяца до окончания Второй мировой войны. К тому времени осталось их немного. В погибло почти...
Вариант сенильной деменции с атрофическими изменениями, локализующимися преимущественно в височных и лобных долях мозга. Клинически...
Международный женский день, хоть и был изначально днем равенства полов и напоминанием, того, что женщины имеют те же права, что мужчины,...
Философия оказала большое влияние на жизнь человека и общества. Несмотря на то, что большинство великих философов уже давно умерли, их...
В молекуле циклопропана все атомы углерода расположены в одной плоскости.При таком расположении атомов углерода в цикле валентные углы...